Москве - идет. Москва - барыня. Богатая телом, румяная, веселая, вовсе не дура, но немного простодушная. Все яркое ей к лицу. Все красное и золотое идет в дело: ожерелья ли бульваров, или павловопосадские платки парков, бижутерия скверов и палисадников - все на себя и все хорошо. 
Это позже налетят ветры, ливни и дворники-басурмане, разденут, сорвут, сметут, обрядят в серое, и будет Москва неприкаянная, нечесаная, некрасивая. Недолго. К Рождеству оденется в новое, заблестит, засверкает, забудет межвременье и снова она веселая, опять нарядная.
Петербург - господин суровый. Всегда выглядит идеально и всегда - одинаково: серое, черное, сдержанное. Прямая спина Невского, отполированные до блеска ботинки залива, отутюженные стрелки каналов, монокль Заячьего острова; тускло и дорого поблескивают запонки Исаакия и Казанского; где-то под, сразу и не разглядишь, галстук Михайловского сада прихватывает булавка Спаса-на-Крови. 
Петербург весь этот багрец и золото раздражают. Как будто скоморохи на ярмарке окружили, заиграли, осыпали его конфетти, закидали серпантином; ему хочется скорее отряхнуться, очиститься, снять с себя это позорище, эту балаганную мишуру. Осень в Петербурге - быстрая, как бы случайная, и снова все серо, каменно, пристойно.
И только где-нибудь на бывшей окраине, или в старом дворе с кленами, или на кладбищах Лавры, или в никому не известных закоулках Сенного господин Петербург позволяет себе немного расслабиться. Там он - не парадный, не каменный, может быть, даже слегка выпивший.
И сразу понимаешь - свой.