6
| Москва не оплакивает дом 22 строение 1 по 1-й Тверской-Ямской улице | ||||
 |
24.08 12:02 |  |
2656 | |
| Alexander Urzhanov | ||||
| Москва не оплакивает дом 22 строение 1 по 1-й Тверской-Ямской улице. В принципе, что там оплакивать? Доходный дом архитектора Заруцкого 1905 года постройки — даже не памятник архитектуры регионального значения. Ну да, модерн, самый что ни на есть классический. Ну да, построен ровно в тот же момент, что и Дом костей Антонио Гауди. Можете не гуглить, то галлюциногенное здание в Барселоне, которое первым вспоминается при слове «Гауди» — это оно и есть. Тоже, кстати, доходный дом. То есть вот ситуация: одно из самых известных архитектурных сооружений в мире, знакомое миллиардам, — и его русский брат-погодок. Вот как думали люди в Европе и России в начала века, который изменит всё, вот что они говорили языком архитектуры — если кому-то захочется сравнить одно с другим, надо как раз идти на 1-ю Тверскую-Ямскую, но никому ведь не захочется, насрать в тетрадь, сносим. Этот снос — отчётливая манифестация актуальной культурной политики: мы теперь не Европа, там одни пидарасы, педофилы и бородатые бабы, мы тут сами с усами. И пусть за нас это обтяпает дочка президента Азербайджана — смогли же они отутюжить европейский Баку начала XX века до сплошного крокус-сити-молла с населением в 2 миллиона, очень хорошо, вот пусть и у нас так сделают. Впрямую так это, конечно, никто не планировал и не формулировал — но культурный (и антикультурный) процесс так и устроен, что развивается сам по себе, без разрешительной документации. Модерн — это архитектура несогласия; квартал, где стоит упомянутый выше Дом Бальо Гауди, так и называется — illa de la discòrdia, остров раздора. В Европе это было несогласие с фашизоидной функциональностью индустриальных гигантов, вокзалов, первых универмагов. Московское несогласие — другого сорта. С вокзалом тут, конечно, тоже можно было поспорить — Брестский, нынешний Белорусский, вырос по соседству не так давно, за 35 лет до постройки доходного дома. Однако роль для местного модернового квартала сыграл ровно обратную. Сама Тверская-Ямская веками была слободой ямщиков, лошадиного навоза, грубых шуточек, бесконечного стука копыт, сопровождавшего почту, грузы, людей (ничем в этом случае не отличавшихся от других грузов) во все концы империи. Неуютное, суетное, грязное место, сердце ямской гоньбы — так назывался этот сервис. Здесь не ютился никто, кроме самих ямщиков, сюда без конца прибывали и без конца убывали, не останавливаясь надолго. Что тут была за архитектура, хорошо видно на коронационных фотографиях Николая II: следуя в Москву из Петербурга, император естественным образом миновал и Тверскую-Ямскую, двухэтажную, с пологими крышами, белёную, толстожопую, жахающую блин, стопку водки — и крякающую от удовольствия. Появление вокзала (а потом телеграфа) знаменовало конец гоньбы; доходный дом — это мир иных людей, это будущая пятиэтажка с типовыми клетушками, только пока ещё — не с обоссанным подъездом в запятых от окурков, а с подснежниками на фасаде. Эти подснежники — возможно, самое изящное высказывание на всей Тверской-Ямской: если логика ар-нуво в том, чтобы вернуться от индустриальных форм к природным, к цветам, плющу и разнотравью, то что лучше объяснит холодный русский стиль, чем подснежник? Проходит сто девять лет. На Тверской-Ямской теперь снова гоньба: вечная пробка, в которой все стоят, но никто не останавливается. Никто не говорит «пойдём погуляем по Тверской», первые этажи — сплошь плохие рестораны, салоны красоты, случайные и бессмысленные арендаторы (в самом снесённом доме квартировала багетная мастерская с самой омерзительной рекламой начала нулевых — «обрами и повесь любимую»). Познакомиться с югендстилем Заруцкого всё ещё можно на примере дома 15 — он напротив, да и сама улица всё ещё модерновая, и чудовищный советский сосед снесённого доходного дома, упырь под номером 24, выглядит одиноким омоновцем, зашедшим на гей-парад. Но нельзя не признать, что девелопер, по кусочку сгрызший дом 22 строение 1, выполняет важную культурную миссию: возвращает Тверской-Ямской её исконный облик — кривобокий, портяночный, тяжёлый, несоразмерный; просто пользуется для этого материалами, которые эти понятия олицетворяют сегодня, типа тонированного стекла и полированного гранита. Теперь они как-то будут предупреждать нас о сложноустроенности мира накануне Третьей мировой — так, как подснежники предупреждали накануне Первой. |
||||
| Обсудить в блоге автора | ||||
