6
| Признание в любви - памяти учителя | ||||
 |
4.06 11:17 |  |
1803 | |
| Leonid Gozman | ||||
| Умерла Галина Михайловна Андреева, профессор, академик и много-много других званий. Всего несколько дней не дожила до девяноста. Но профессоров и академиков много, а она была одна. Я хочу рассказать, каким она была удивительным человеком, хочу, чтобы вы поняли, кого мы потеряли. Я знаю, что у меня это не получиться – передать и обосновать – а впрочем, надо ли обосновывать? – то восхищение, которое она вызывала, невозможно. Однажды, к ее восьмидесяти пятилетию я уже попробовал это сделать – здесь будут куски и из того текста тоже. Доводись мне отвечать на вопросы знаменитого теста Куна – кто ты? – одной из первых реакций было бы: «Я – ученик ГМ». Я уже сорок лет ученик ГМ – мы познакомились в 1974. Но я не могу написать о ней связный текст! И пять лет назад не получилось, и уж, тем более, не получится сейчас. Так, отдельные тезисы, может быть, они помогут вам ее почувствовать? Никто из своих никогда не звал ее Галиной Михайловной – только ГМ. Это что-то то ли американское, то ли аристократическое – испанские гранды обращаются друг к другу на ты. В таком обращении есть некоторый элемент посвященности, привилегии. Мне было дозволено так к ней обращаться с четвертого курса, когда она стала моим научным руководителем на созданной ею кафедре социальной психологии МГУ. Впрочем, социальной психологии в стране не было. Т.е. слова-то про социальную психологию кто только ни произносил, и структуры создавались, и ученые советы работали. Многие считали, что для занятий социальной психологией, кроме защищенной когда-то диссертации по истмату, да классового чутья, вообще, ничего не нужно – разоблачай себе антинаучные западные теории и живи спокойно. Но всем, в том числе, по-моему, и разоблачавшим, было понятно, что важно не то, что говорят и пишут они, а то, что говорит ГМ. Наверное, они ее за это не сильно любили. ГМ – это и была советская социальная психология середины семидесятых, как впрочем, и в последующие годы. И эта социальная психология была молодой, оптимистичной, если хотите, радостной. Даже стоявший на кафедре диван веселого салатно-зеленого цвета контрастировал с солидно-темной мебелью, доминировавшей на факультете. Да и вообще, в наших научных и не научных учреждениях. Кафедра не был диссидентской, но дух вольнодумства там ощущался совершенно явственно. Делались, разумеется, все ритуальные поклоны во все предписанные стороны, но социальная психология, создававшаяся и структурировавшаяся здесь, ориентировалась не на сакральные тексты, а на реальную, бурно тогда развивавшуюся во всем мире науку. И это все ГМ. Она хотела, чтобы здесь у нас была не провинция, не племя, поколениями развивающее и улучшающее каменный топор, искренне считая его вершиной технической мысли, но современная наука, которая не может быть ничем иным, кроме как частью науки мировой. На кафедре читались курсы о социальной психологии на Западе, приветствовалась апелляция к тому, что происходит в мире. Студентов побуждали читать зарубежных авторов. И все это не для того, чтобы в очередной раз убедиться в преимуществе наших официальных всепобеждающих идей. А чтобы понять, как много интересного и важного уже сделано предшественниками, чтобы почувствовать принадлежность к сообществу людей, занятых поиском истины в этой странной, еще недавно у нас не существовавшей и такой фантастически интересной науке – в социальной психологии. Кафедра был похожа на НИИЧАВО. Секрет был в том, что ГМ нравилась социальная психология. Сколько раз, давая мне очередную книгу – а ей их присылали со всего мира, и ее библиотека всегда была открыта для нас – она с восторгом мне о ней рассказывала – как интересно, как хорошо написано. Про один огромный когнитивистский двухтомник, до которого никак не доходили руки – как и большинство интеллигентных людей, ГМ всегда больше симпатизировала именно когнитивизму - она сказала: «Вот прочесть это и умереть!» У нас всегда было весело. К нам любили заходить на чай, у нас была легкая атмосфера всеобщего равенства. Не было запретных тем и запретных объектов для шуток. Равенство было, правда, все-тки, не всеобщее, поскольку была ГМ, которая была даже не первой среди равных, а просто ГМ. Но это не потому, что она была начальником, а потому, что она была королевой. Крайне редкая ситуация – много лет неформальным и формальным лидером на кафедре бы один и тот же человек. Но смеяться можно было и над ней. Как-то раз нам привезли заказы – многие уже не помнят что это такое! ГМ сидит за своим столом, а стол весь завален замороженными курицами, пакетами с чаем, банками сгущенки и прочим дефицитом. Она пожаловалась, что ей не повернуться. Я сказал: «Зато Вы в хорошей компании», имея в виду курицу. Все засмеялись. Через пару минут ГМ вышла в коридор, где меня ждали студенты. Как потом выяснилось, она сказала им, что я задержусь на несколько минут, т.к. должен доесть колбасу из заказа – она дефицитная и я не хочу ее оставлять на кафедре, чтобы коллеги без меня не съели. Они не то, чтобы поверили, но она ведь так сказала, что исключить, что все это правда, было нельзя. Однажды у нас с ней вышла совместная статья в сборнике, изданном “Academic Press” в Лондоне. И вдруг прислали гонорар, по сорок одному фунту! Мало того – в сопроводительном письме давался полный расчет того, как этот гонорар получился – сколько книг продано, за какую цену и где. И главное, сколько налогов, кажется, фунтов по пять, заплатили мы правительству Ее Величества. Почувствовав себя налогоплательщиками, мы тут же стали сочинять письмо тогдашнему премьеру Маргарет Тэтчер. Первая фраза получилась сразу: «Уважаемая госпожа Тэтчер, я всегда честно платил налоги». Дальше не пошло – я хотел потребовать, чтобы мои пять фунтов пошли на окончательную победу на Фолклендах, а ГМ фолклендскую войну не одобряла. Она редкий рассказчик. После каждой ее поездки – а она была «выездной» - вся кафедра сидела, раскрыв рот. В ее рассказах, ярких, замечательных, проявлялось еще одно ее свойство, свойство очень мудрого и сильного человека - она никогда не стеснялась говорить о своих успехах. О том, каким удачным был ее доклад или выступление перед студентами, как она отбрила какого-нибудь злобного идиота, как смогла решить проблему, которую не получалось решить без нее. Такое о себе с удовольствием рассказывают многие, но она-то всегда говорила правду. ГМ – удивительный научный руководитель. Такое впечатление, что она хотела довести до совершенства каждую курсовую – читает, встречается с каждым студентом по двадцать раз, комментирует каждую строчку. А когда речь идет о диссертациях, то, если она убеждается, что соискатель не способен воспринять ее требования, то вписывает в текст целые куски. Я видел диссертацию одного ее иностранного аспиранта после ее правки – машинописного текста не было видно вообще, каждая строчка была аккуратно зачеркнута, а все свободное пространство, и между строк и на полях было занято новым текстом, написанным ГМ. Мы часто спрашивали ее, зачем ей это надо, зачем она тратит на это время? Вы хотите, чтобы этому или этой (далее следовало не слишком вежливое определение конкретного аспиранта) дали Нобелевскую премию? Она не объясняла - иногда смеялась, иногда сердилась. По-видимому, она органически не могла делать что-либо не просто плохо, а не полностью совершенно. Мне кажется, что у нее все получалось лучше, чем у других и, такое впечатление, что легче, чем у других. Она прекрасно готовила – все ее сотрудники помнят ее пироги. Как-то на даче – она снимала в Переделкино, а мы – неподалеку, в Мичуринце – она с гордостью показывала мне, какая у нее замечательная выросла морковка. Причем, морковка не сама по себе выросла, а потому, что она, ГМ, разобралась в каких-то правилах ее выращивания и, несмотря на скептическую оценку соседей, именно эти правила и реализовала. Можно, конечно, смеяться, но морковка была, действительно, лучше, чем на всех соседних огородах. У нее всегда так. А рядом с огородом, то ли на табуретке, то ли на каком-то маленьком столике стояла пишущая машинка, на которой ГМ каждый день, как бы между делом, писала десять страниц своего учебника по социальной психологии, того самого, который и сегодня является и лучшим, и самым распространенным учебником в нашей стране. Ее литературный дар – это особая история. Еще на фронте она написала очерк на конкурс, объявленный «Комсомольской Правдой», и выиграла. Юрий Жуков, знаменитейший и могущественный тогда журналист, хотел отозвать ее с фронта, чтобы она стала работать в Комсомолке. Она отказалась, сказала, что надо довоевать. На фронте, кстати – на фронте, а не при штабе армии – она была с июля 1941 по май 1945. В июне, будучи уже зачисленной на физический, окончила курсы радисток – и до конца войны. А еще она пишет стихи. Про серьезные не знаю, если и пишет, то я их не видел, а вот шуточные – сколько угодно, на любую тему, за пять минут. И это всегда весело, легко, точно. А еще она блестяще рисовала, всерьез, а не в шутку. Вижу, что путаю прошедшее время с настоящим, но править не буду – для меня она жива. Ей нравится все делать хорошо и ее раздражает плохая, некачественная работа. Как-то, ругая за очередной бардак очередную лаборантку, она сказала, что с удовольствием делала бы всю эту лаборантскую работу сама, и все бы у нее было аккуратно и красиво. Мы, разумеется, тут же предложили ей оформиться на полставки лаборанта и все и делать самой – всем, мол, будет только спокойнее, а ей еще и дополнительный заработок. Не помню, куда она нас послала. Много раз я слышал ее доклады на конференциях и, конечно, ее лекции. До сих пор не пойму, что так завораживает в ее выступлениях. Даже самые скептические студенты признают, что она блестящий лектор. Логика, четкость? Да, несомненно. Но есть что-то еще – она сама, наверное. Когда она начинает говорить, все замолкают. Всем важно услышать, что она скажет, именно она, а не кто-либо другой. В той науке, которой она меня учила, говорится, что такое внимание – это и есть характеристика лидера. Она – всегда лидер, не могу себе представить ее на второй роли. Ее юбилеи и юбилеи кафедры мало отличались друг от друга – это исполняемые в разных жанрах гимны в ее честь. Ничего необычного в этом на первый взгляд нет, только здесь это, во-первых, искренне (согласитесь, это бывает очень не часто), а во-вторых, весело и легко. Никогда юбилей не превращался у нас в репетицию панихиды (Господи, а ведь сегодня мы с ней прощаемся!). Как-то, довольно давно, мы придумали «Клуб любителей ГМ», раздавали членские значки и всерьез рассказывали гостям об уставе клуба, кандидатском стаже, необходимости двух рекомендаций. На торжественной части делалось специальное объявление, в котором под страхом лишения слова запрещалось произносить слова выдающаяся советская ученая и другие, милые сердцу начальства обороты. А в другой раз при входе отбирали папки с адресами, требуя, чтобы говорили без бумажки. Однажды был зачитан Указ президента, присваивающий кафедре звание галинско-михайловской с правом поднятия андреевского флага и еще с чем-то подобным. В самом начале моего пятого курса ГМ сказала, что есть шанс – очень небольшой - оставить меня на кафедре в чине старшего лаборанта. Как, мол, я к этому отношусь – денег-то, практически, не платят, а у нас уже был ребенок? Если положительно, то она начнет действовать в этом направлении. Я, естественно, согласился. Начался невидимый миру, но бурный процесс. Много позже я узнал, что ГМ давала ректору личные гарантии, что я не уеду. Причем, мне она этого требования не предъявила. Только потом, когда уже все было решено, попросила, если буду уезжать, предварительно уволиться с факультета. Новое поколение, слава Богу, не понимает, на какой риск она шла, но люди постарше все помнят. Я, кстати, уезжать не собирался, но она-то этого не знала. Она много раз шла на риск ради своих сотрудников и студентов. Она, по-видимому, считала своим долгом защищать всех, кто оказался в орбите ее влияния. А меня, в частности, прикрывать было весьма непросто. Я был почти как Ноздрев, человек исторический. То приходил донос, что я не обращаюсь к аудитории «товарищи», а говорю исключительно «коллеги» или даже «господа», а читать советую вовсе даже не идеологически выверенные тексты или классиков марксизма, а всяких западных авторов. То я в партию отказался вступать, да еще за две недели до защиты, то сказал, что не пойду встречать очередного друга Советского Союза к столбу номер такой-то на Ленинском проспекте. Только много позже я начал понимать, чего ей все это стоило. Но мне она не говорила ничего. Хотя однажды я ее все-таки достал. Без злого умысла, разумеется. На заседании кафедры выяснилось, что настала моя очередь идти учиться в университет марксизма-ленинизма. Меня что-то понесло и вместо того, чтобы отказаться, сославшись на занятость или бытовые проблемы, я произнес страстную речь, в которой тезисно изложил, все, что думаю и про этот университет, и вообще, про всю систему. ГМ побледнела и закричала на меня, потребовав немедленно замолчать. Никогда, ни до этого случая, ни после, я не видел ее в таком состоянии. Потом она накричала на меня еще раз, уже наедине, объяснив, на сколько лет я наговорил. Но, чтобы ни сделал любой из нас, у нее и мысли не возникало, что она может вести себя иначе, кроме как бросать все силы на нашу защиту. И это ощущение защищенности было фантастически важным. Потом я всегда пытался вести себя так же по отношению к своим сотрудникам. Не знаю, удается ли? Она всегда старалась продвигать своих. Она тратила массу времени на то, чтобы не упустить информацию о новой ставке, стажировке, возможности повышения зарплаты или дополнительного приработка. А потом влезала в драку, чтобы это все доставалось именно нам. С попыткой повысить меня у нее была связана очередная неприятность. Она подписала у бывшего тогда деканом Бодалева приказ о переводе меня с должности м.н.с. на должность ассистента – двухмесячный отпуск и право на полставки по договору. Приказ пошел на оформление. На следующий день, отозвав меня в коридор, ГМ сказала, что отмены приказа потребовал партком МГУ, а, поскольку ассистенты не были номенклатурой парткома – он контролировал должности, начиная с доцента и старшего научного сотрудника - то единственное объяснение этому состоит в том, что мной активно занимается КГБ. Отсюда много, чего следовало. Я заверил ГМ, что ничего не знаю, свержения советской власти в последнее время не планировал, хотя и рассчитывать на любовь и доверие органов не могу. Правда, на счет любви и доверия она и сама понимала. Как и всегда, ГМ задействовала все, что можно, готовясь отбивать своего сотрудника хоть от черта с рогами, хоть и от самого КГБ. Правда, через пару дней она выяснила, что это сам Алексей Александрович Бодалев, не найдя повода отказать ГМ, сразу же после подписания приказа поехал, будучи беспартийным, не куда-нибудь, а в партком, к секретарю, славившемуся своим антисемитизмом. Посоветоваться. Подписал, мол, такой приказ, правильно ли сделал, не ошибся ли? Тот и сказал, все, что думал, а Бодалев передал всем, что партком против. Кстати, о люстрации – а с таким что делать прикажете? Приказ, разумеется, так и не вышел. Сама ГМ всех этих историй, наверное, и не помнила – ведь что-то постоянно случалось у всех, и она занималась каждым. У ГМ было очень много контактов с иностранцами, и как у зав.кафедрой, и как у члена президиума комитета советских женщин – кажется, это так называлось. За рубежом я с ней не был, но как она общается с иностранцами в Москве, видел. Ни разу, ни одним словом она не оправдывала беззаконие и тупость режима, но ни разу не сказала ни одного плохого слова о своей стране. Прекрасно понимая, что все, что она говорит, вполне может пойти в органы, в разговоре с иностранцами, да еще и в присутствии стукачей (не знаю, какое сейчас следует политкорректно, не оскорбляя чувств, называть эту профессию или это призвание), она оставалась такой же спокойной и ироничной, как у себя на кафедре. Уверен, что все ее иностранные собеседники после разговора с ней начинали относиться к нам лучше. Это потому, что в отличие от тогдашних и сегодняшних демагогов ГМ всегда была патриотом и гражданином. Простите за высокий стиль, но это правда. ГМ в гуманитарной среде очень известный человек и мало кто относится к ней равнодушно. Сильно любят или сильно не любят. Удивительным образом среди тех, с кем они взаимно симпатизируют друг другу – были сплошь достойные люди. Ядов, Кон, Левада, Равич-Щербо. Не хочу называть ее врагов, но это люди, очевидно, и другого интеллекта, и других моральных качеств. Ее отец и мать были медиками и в гражданскую добровольно пошли воевать на стороне большевиков. Это сейчас, через сто лет, многое понятно, а тогда это был естественный выбор для многих русских интеллигентов. Как естественным было решение ГМ в сорок первом году, в семнадцать лет пойти на фронт. Отвоевала, а потом поступила на философский факультет, выучила языки, основала кафедру, потом еще одну, нашу. Она создала науку, которой до нее в стране не было, написала блестящие книги, воспитала – в данном случае это вполне адекватное слово – десятки учеников. По масштабу личности ГМ – человек класса Маргарет Тэтчер или, может быть, Екатерины. Не представляю себе работы, с которой она бы ни справилась. Годы ее царствования были бы золотым веком Империи. Она не любила советскую власть, радовалась ее падению, никогда не поддерживала тех, кто мечтал о возвращении в светлое прошлое. Многие тогда списывали на систему свои бездействие, трусость, подлость. ГМ же считала - и учила этому других – действовать надо в том несовершенном мире, в котором мы живем, другого, лучшего не будет. Может быть поэтому, она всегда с симпатией относилась к проклинаемым ныне реформаторам, понимала их? Кстати, и интерес к политике, и либеральные установки она сохранила до конца жизни. Сын рассказывал ей об Украине за несколько часов до ее ухода. Много лет назад, еще будучи ее студентом, я понял, как мне фантастически повезло – у меня есть Учитель. При этом я не могу определить, что это такое, как невозможно, несмотря на все диссертации, в том числе и мою собственную, под ее руководством написанную, определить, что такое любовь. Но в моей жизни есть человек, который показал мне, как надо себя вести, как надо относиться к людям и к работе, как сохранять достоинство, как держать удар. Вот уже двадцать пять лет я занимаюсь вещами, крайне далекими от того, чему она учила меня. Я живу в мире, абсолютно непохожем на университет. В последнее время я очень редко видел ГМ – лишь поздравлял с днем рождения, с Новым Годом и, конечно, с Победой и иногда звонил просто так, поговорить. Но до сих пор, принимая любое решение, я думаю о том, одобрила ли бы она мои действия, до сих пор стараюсь поступать так, как когда-то поступала она. И вот, ее не стало. А я остаюсь ее учеником. Уже без нее. |
||||
| Обсудить в блоге автора | ||||
