Для появления же всех остальных необходима мощнейшая встряска. Например, я уже практически не в состоянии испытывать страх вне войны. Всякого рода экстремалы вызывают лишь ухмылку.
Что такое жалость или сострадание - я вообще уже почти забыл. Я не помню, когда и кому в последний раз я сострадал. Мне больше никого не жалко. МНЕ БОЛЬШЕ НИКОГО НЕ ЖАЛКО. Мне больше не жалко безруких детей-сирот. И мне даже уже не страшно от того, что я это осознаю. 
От этого стопорится работа. Массу историй я не могу написать второй год. Я не могу написать про мать погибшего в Чечне офицера, которая уже пятый, что ли, год, живет на вокзалах - суд выгнал её из квартиры, которую ей дали за смерть кормильца. Все её имущество - это с десяток сумок с исками, петициями и заявлениями и останки своего сгорвешего сына, которые она носит с собой в баночке из-под майонеза. Не могу написать то, что я знаю про детские дома. Не могу написать про сельского доктора из Итомли. Про суда солдатских матерей. Про пиар-шоу, которое "Единая Россия" устроила на кладбище в Богородском, где захоронены останки неопознанных после Чечни солдат.
Вид горелых людей не вызывает во мне больше никаких эмоций. Вид горелых костей в банке из-под майонеза, которые мне протягивала мать - тоже. Я лишь отметил их запах.
Но все же до того, чтобы писать текст лишь затем, чтобы заработать на них - я еще не дошел. Порнография на смерти - самая тяжелая. А пропустить их всех через себя я уже не могу.
Война страшна не тем, что там отрывает руки-ноги. Война страшна тем, что там отрывает душу.
Однако иногда я еще могу чувствовать боль. 
И это странно. 
В некоторой степени я даже благодарен за это.
Плохо только то, что когда боль пройдет - а она проходит, нужно только время, через несколько лет проходит даже и самая сильная, даже боль, казалось бы, самое незыблемое чувство на земле, и та предает, сука.
Так вот, плохо, что когда пройдет и она - не останется уже совсем ничего. 
Хотя в цинизме есть и свои прелести, конечно.
Так, самокопание. Не обращайте внимания.