Оставим в покое пластиковые тазики и Елену Николаевну Батурину с ее миллионами. Несмотря на процветание в России бульварной прессы, семья Лужковых определенно не стала для миллионов российских семей 2000-х образцом для подражания за неимением какой-либо информации о характере семейных отношений в этой отдельно взятой ячейке общества. Проблема в том, что сама по себе российская коррупция, в структурирование и развитие институтов которой Юрий Лужков внес вклад воистину неоценимый, может быть преодолена и сокращена в итоге до каких-то приемлемых пределов. Задача эта не так проста, как кажется на первый взгляд, — российская коррупция, которую можно было и в 1990-х считать феноменом, заметным в мировом масштабе, в 2000-х стала уникальным историческим явлением из одного ряда с «большим террором» 1930-х, советской космической программой и распадом СССР. Ведь еще никому и никогда в мире в последние несколько сот лет не удавалось сконструировать в одной из крупнейших стран мира социально-политический режим, где любая значимая транзакция имеет в себе весомую коррупционную составляющую: примеры африканской коррупции постепенно становятся неактуальными для России, черный континент в этой сфере мы стремительно обгоняем, а более вроде бы и соревноваться не с кем. Это действительно серьезная и совершенно нешуточная история — такого размера страны еще не попадали в новейшей истории в похожий переплет; на меньших по масштабам событиях в экономике США в период Великой депрессии и Италии 1960-х, связанных с коррупцией, мировой кинематограф пасется десятилетиями. Однако все это так или иначе исправимо — а вот что делать с долгосрочными последствиями произошедшего, неясно. В первую очередь, речь идет о том, что в городе Москва, где городской глава вполне сознательно и в согласии с исповедуемой им политической верой сконструировал и почти 20 лет подряд поддерживает режим максимальной толерантности по отношению к деятельности любых коррупционных институтов, от сторублевой взятки санинспектору до истинно византийских практик распределения контрактов в строительной сфере, за это время выросло новое поколение молодых людей, которым суждено стать наследственными ворами. Можно с уверенностью утверждать, что в настоящее время в России не существует экспертной структуры, способной оценить численность этой популяции потомственных коррупционеров и долю их в не менее чем пятнадцатимиллионном мегаполисе, могу предположить лишь, что речь идет о сотнях тысяч молодых людей, для которых коррупция — это основа личного и семейного благополучия, единственный источник деятельности, способный финансово обеспечивать привычный для них образ жизни и стиль потребления. Иными словами, Москва еще в течение не одного десятилетия останется городом, где воровство общественной и частной собственности будет нормой, поддерживаемой на уровне множества семей.

До какой-то степени я разделяю возмущение самого Юрия Лужкова, выражаемое в исках против газет и журналов, именующих его коррупционером, т.е. лицом, участвовавшим в совершении преступлений. Преступление есть нарушение закона, уголовный закон описывает границы нормы общественного поведения, но если нормой общественного поведения являются откат и распил, то что ненормально — общество и закон? Ничего удивительного, что общество, видным членом которого является сам мэр Москвы, не имеет смелости сказать — да закон плох, закон! — но во всяком случае семейство Лужковых в лучшем случае заглазно (незаглазно накладно выходит) обвиняется в превышении пределов допустимого лихоимства, но не в лихоимстве как таковом. Тема «Интеко» и ее владелицы, самой богатой женщины Российской Федерации, горяча только размером состояния — оспаривается законность права Елены Батуриной входить в список Forbes. Но, имей она за душой жалкие $20 млн, по $2 млн за год мэрства супруга — разве не считался бы Юрий Лужков знаменем нестяжателей? Это по чину. А что вы хотите, крупнейший город Европы, что ж им теперь — в трешке в Бирюлево обитать, что ли? Впрочем, влияние российской коррупции на семейные институты этим не исчерпывается. Например, мне кажется крайне значимым для понимания того, что будет происходить в России после Лужкова, а затем и после Путина и даже после Медведева, напрашивающееся предположение о своеобразном укреплении семейных институтов в России в связи с ее распространенностью. Речь ведь, собственно, идет не только о тиражировании в семейных институтах соответствующих морально-этических деформаций, о life style. Коррупционные доходы как основа семейного бюджета — это отличный способ для социальной стратификации семей коррупционеров, и казнокрадство в России — это социальный лифт не хуже, а даже лучше обычных. Дети коррупционеров, совершенно ни в чем не виноватые, очевидно, в среднем лучше образованы, более здоровы, зачастую более социально адаптированы (а где у нас норма?), чем их сверстники — через 5–10 лет они будут более конкурентоспособны на рынке труда, чем их ровесники. И эти семьи во многом крепче других, поскольку дают на порядок более стабильный достаток всем их членам в долгосрочной перспективе, не говоря уже о возможности наследования, в том числе через вполне уже существующие системы «династических браков» если не семейного бизнеса, то по крайней мере системы коррупционных связей.

Отмечу, неожиданным эффектом такого «укрепления семейных институтов» вполне может быть с ужасом отмечающееся российскими националистами всех изводов стремительное распространение в российском госуправлении на средних уровнях людей нетитульной национальности. Правда, речь вряд ли идет только о кавказцах — то же самое происходит и с представителями поволжских народов, и, например, с якутами и бурятами. Не вижу ничего удивительного в том, что включение в коррупционную сеть людей, для которых социальной нормой является не нуклеарная, а сложная семья, делает ее более успешной.

Впрочем, в тот же процесс вовлечены и «землячества» из регионов, и alumni крупнейших университетов, и группы, объединенные общей службой в армии. Конечно, семейные узы, которые из-за общего принятия русскими, основной национальности, населяющей Россию, нуклеарного типа семьи, способствуют им в этих занятиях меньше, чем дагестанцам, и во сне не забывающим имя мужа троюродной тети, но зато у нас много друзей. Если коррупционные сети с участием жителей Татарстана, как правило, легко вычисляются по семейному признаку, то русских в них легко вычислять по бывшему общему месту работы или службы: уж не знаю, что лучше. Однако, меня интересует не это. Без долгосрочных социальных последствий самого разного рода укрепление традиционных семейных институтов не обходилось нигде и никогда. Где эти последствия искать? Чем это будет? Нет даже предположений.

Впрочем, влияние коррупции на общественные отношения и на институт семьи и еще более многогранны. Например, за прошедшие 20 лет площадь жилой недвижимости в Москве, приобретенной на заработанные законным предпринимательством деньги и на деньги, полученные от коррупции, я полагаю, как минимум сравнимы. Причем, не имея к тому точных расчетов, все же рискну предположить, что на краденные у общества деньги приобретено жилья кратно больше, чем на заработанное, — во всяком случае до развития в Москве рынка ипотечных кредитов это можно было говорить с уверенностью. Все это сделало «коррупционный налог» уже основной составляющей цены квадратного метра в столице России, на который, соответственно, ориентируется рынок недвижимости остальной страны. Как именно отразилось происходящее на том, что в ближайшие годы и десятилетия будет считаться общественной нормой для семьи, могу только догадываться и предполагать достаточно вольно: социологических работ на эту тему я не видел, тем не менее, странно предполагать, что «квартирный вопрос» в очередной раз не испортил москвичей, равно как и гостей столицы и жителей городов-миллионников. Во всяком случае, практическая невозможность для большей части молодого населения любым способом приобрести в Москве жилье — данность, и, разумеется, эта данность еще в течение десятилетий и по всей стране будет отражатся на том, что будет подразумеваться под семьей и семейными отношениями: это культура, а культура наследуется.

Персональная роль Юрия Лужкова во всем происходящем, между тем, больше, чем это принято полагать. Да, он не архитектор системы — но он один из ее лидеров и идеологов, а никакого архитектора у нее не было и в помине. Выглядящий топорным на грани «опрощенчества» Лужков — наиболее радикальный из влиятельных участников «партии власти» представитель идеологии «советского консерватизма». То, что «крепкий хозяйственник» прямо не эксплуатирует, в отличие от гораздо более умеренного Владимира Путина и немногим более умеренного Дмитрия Медведева, советско-социалистические симпатии части общества — во многом случайность. На деле «идеология Лужкова» — это так трагически искавшийся Михаилом Горбачевым «социализм с человеческим лицом» образца 1988 года: в этом лице немногое переменилось, просто выяснилось, что, как и в 1988 году, единственным подходящим двигателем для этой платформы является коррупция. Мэр, в 1992 году, очевидно, даже не задумывавшийся о жене-миллиардере, впоследствие предпочитал не плевать против ветра — поэтому практика позднесоветского казнокрадства в Москве была сохранена и приумножена. Из этой же шинели вышло столь многое, что и вспоминать противно, — но мы ежечасно имеем с этим дело теперь уже по всей стране, история которой в 2000-х, уверен, без Лужкова во главе Москвы, ее пока единственного реального экономического и культурного центра, была бы иной и во всяком случае меньше заставляющей говорить о национальном позоре. И сейчас не поздно сделать этот шаг, и именно поэтому не верится в то, что этот шаг будет сделан: Лужков — один из столпов системы власти в России, в целом гораздо более советско-социалистической, нежели «правое крыло» этой власти — Игорь Шувалов, Алексей Кудрин, Сергей Игнатьев, Татьяна Голикова. Хочется верить, что те, кто принимают эти решения, не понимают, сколь велики риски обрушения системы, выдерни из нее мэра Москвы, и все же его оттуда выдернут. Либо система обрушится, либо начнет меняться к лучшему — в любом случае, то, как она пугающе развивается сейчас, заставляет забыть о возможных неприятностях от разрушений. Повторюсь, речь идет о невиданных в мировом масштабе неприятностях — это надо останавливать в любом случае, этот эксперимент в любом случае добром не кончится, и начать с Лужкова — это хорошая, правильная идея.

Однако смешно даже рассуждать об аналоге «денацификации» как способе решения проблем, которые будут обнаружены сразу же после старта демонтажных работ. Хотя мэрский вклад в происходящее не будет забыт, дело, в общем, уже не в Лужкове, а в обществе в целом. Ведь у нас не кровопийцы, с ними-то понятно что делать, у нас, видите ли, ворюги — как остановить процесс в краткосрочной перспективе, достаточно понятно, но что делать с долгосрочным трендом и, что не менее важно, кому? Во многих государствах мира при решении подобных проблем какое-то влияние на происходящее оказывали практики образования за рубежом, особенно если учитывать реальное состояние дел в российских топ-вузах, в первую очередь готовящих специалистов околоюридических профессий. По сути, уже сейчас они превратились в клон-центры для того, что в России безосновательно называют элитами. К счастью, работают клон-центры пока из рук вон плохо, несмотря на всю спесь автостоянок при академиях госслужбы и факультетов госуправления. Но на импорт образования, увы, России, в отличие, например, от Грузии или в будущем Белоруссии, рассчитывать вряд ли стоит: страна весьма велика, культуру, в отличие, например, от Индии и Пакистана, скорее можно считать «самобытной» и даже «изолированной» от остального мира, да и из чисто бытовых соображений сложно вывести возможность обучения за пределами России сотен тысяч студентов, которые могли бы в будущем сделать из столицы мировой коррупции Москвы что-то более приемлемое для чего угодно: бизнеса, госслужбы, да просто жизни.

И, наконец, все «неполитическое», что произошло с семейными институтами в итоге бесславного десятилетия (и хорошо, если все же одного), вообще стоит принимать как данность. Cемья — основа общества, было бы странно думать, что на клеточном уровне больной этой холерой организм парадоксально сохраняется полностью здоровым: меня нисколько не удивляет вал «внутрисемейных» скандалов последних лет, и их будет больше и больше, и они будут все более странными и непредсказуемыми.

Остается лишь надежда на то, что нам не хватает знаний о механизмах саморегуляции общества и об их возможной эффективности. Я знаю здесь немало (увы, мало) умных и успешных людей, которые, добавляя очередную деталь в вышеописанное и будучи знакомы с полной картиной, говорили: «Безнадежно, это стоит либо очень долго терпеть без гарантий, либо сразу уезжать». Надеюсь, что, как и я в случае с Юрием Лужковым, они излишне пессимистичны.