Первый прыжок – без оружия, с Ан-2, с высоты 800 метров.
Как раз к этому времени выпало довольно много снежку. Мы были в шапках-ушанках, в валенках (которые специальными резинками прикреплялись к ноге, чтобы не слетели в воздухе). Выдался хороший морозный день. И вот мы строем (где бегом, где шагом) пошли на аэродром. Парашюты заранее были нами уложены (каждый свой парашют обязательно укладывал лично и лично потом расписывался в специальной ведомости). Когда пришли на аэродром, нас разбили на корабли (это значит по 9 человек: 9 курсантов, 10-ый – выпускающий офицер). Офицер обычно, выпускал несколько кораблей и где-нибудь на 7-ом или 8-ом прыгал сам.

Я обратил внимание, что в том корабле, в котором оказался я, был наш взводный, хотя очень часто попадали к любому офицеру. Внутри фюзеляжа рассаживались таким образом: на сидениях напротив двери садилось 5 человек, а по левому борту, где дверь, садились 4 человека. Прыгать нужно было только после команды выпускающего, когда он хлопал тебя по плечу и говорил: «Пошел!». Меня посадили так, что я сидел пятым по левому борту, прямо напротив двери. Обычно всех рассаживают по весу – так, что самые тяжелые прыгают первыми, самые легкие – последними. Но я обратил внимание, что шестым, то есть за мной, поставили Славу Поворотного, а он высокий и вес у него чуть ли не в два раза больше моего. Я тогда не понял, почему сделали именно так.

Забегая вперед, оказалось, что ротный не исключал: вдруг курсант Миронов просто испугался и сачканул первый прыжок под видом того, что у него нога болит, поэтому попросил Славу, если я замешкаюсь, помочь мне, то есть немножечко пинком под зад подтолкнуть. Но Славе этого делать не пришлось.

Честно говоря, уже на поле, сидя (а стоять с парашютом тяжело, парашют вместе с запаской весил 28 кг) в ряд по 9 человек и перемещаясь с каждым новым вылетом Ан-2 все ближе и ближе, сердце, конечно же, уходило в пятки. Вдалеке были видны раскрывающиеся парашюты, слышны были ликующие крики. У моих однополчан и у Костика в частности это был уже второй прыжок. Конечно, Костик во всех красках, да и не только он, рассказал мне все свои ощущения и нюансы, связанные с прыжком. Честно скажу, мандраж был суровый.

Но еще больше, чем самого прыжка, я боялся, что испугаюсь, струшу и в глазах своих товарищей, а главное – Костика, окажусь отказчиком. И я нисколько не сомневался, что прыгну, чего бы мне это ни стоило. У меня было такое ощущение, что, если бы даже парашют с меня сняли, я все равно сиганул в дверь, когда подошел бы мой черед.

И вот мы в самолете.
Взревел мотор. «Аннушка» очень быстро разбежалась и взмыла в небо. Это кстати был мой первый в жизни отрыв от земли, потому что до армии я никогда на самолетах не летал. Все было внове, все было в диковинку, но внутри фюзеляж выглядит точно так же, как на тренажерах. Сразу же после взлета поступила команда: «Зацепить карабины». Карабин нужно было всегда цеплять так, как будто ты горло подставляешь под трос. Этому тоже долго и настойчиво учили. Зацепили карабины. Самолет кругами быстро набирал высоту. Над кабиной летчиков были три больших фонаря: желтый – «внимание», зеленый – «пошел» и красный – «отставить».

Сначала зажегся желтый, летчик развернулся в своем кресле и кивнул нашему выпускающему. Офицер, у которого кстати карабин тоже был на всякий случай зацеплен, открыл внутрь фюзеляжа дверь. Шум мотора усилился, какие-то рваные клочья облаков, ветер, свист. Первые четверо по левому борту встали, немножко пригнулись и по одному стали подходить к люку. По команде и хлопку выпускающего отталкивались от порожка и быстро исчезали в проеме люка, только болтались, закручиваясь в воздухе, вытяжные фалы.

Подошел четвертый, и только он прыгнул, а мы по правому борту уже стояли наизготовку, а я-то стоял прямо напротив двери, лейтенант повернулся было ко мне, чтобы сказать: «Подходи» – я прямо со своего места в два прыжка оказался уже за бортом. Ветер! Меня куда-то крутануло, и в ту же секунду я почувствовал сначала, что меня кто-то схватил за шкирку, и буквально через две секунды с таким шелестом, а потом с резким хлопком, в результате которого меня сильно встряхнуло, раскрылся купол. Первое, что я почувствовал и услышал, – тишина. После рева мотора было очень тихо, но меня переполнял такой восторг, и я заорал, что есть мочи. Поорав секунд пять, я вспомнил, что нужно посмотреть на купол. Посмотрел, убедился, что купол полный, стропы не перехлестнуты.

Земли не было видно, потому что была облачность. Я висел как в молоке, с опаской (с опаской – это я говорю уже из нынешнего времени, а тогда все сердце наполняла радость, что я это сделал, что я теперь настоящий десантник, что я прыгнул), правда, поглядывая, нет ли рядом кого-нибудь, чтобы наши купола не сошлись. И еще в воздухе я подумал: а вот было бы здорово сегодня второй раз сигануть, чтобы у меня тоже было два прыжка, как у всех. Пока эти мысли неслись в голове, а с высоты 800 метров летишь где-то минуты полторы-две, вдруг внизу белизна облаков стала темнеть, и я увидел землю и много-много парашютистов, собирающих парашюты. Там, куда я приближался, вроде было пусто и мне не грозило кого-нибудь придавить. Я уже, как учили, вытянул сдвинутые вместе ступни в валенках так, чтобы из-под запаски была видна треть моих ступней, и стал ждать землю. Удар оказался очень даже не сильным (все-таки снег), я завалился на бок и быстро, как учили, за нижние лямки стал тянуть, чтобы гасить парашют. Потом даже вскочил и немножко забежал вбок, чтобы ветром (ветерок небольшой был) меня не «потянуло».

На земле, счастливый и радостный, я укладывал в парашютную сумку купол, и вдруг ко мне подбежал наш ротный. Он достал из кармана бушлата маленькую прямоугольную коробочку из серого картона – сердце у меня радостно забилось: там был значок парашютиста. Он вручил его мне, сказав: «Молодец, Миронов!». И вдруг предложил: «А хочешь еще сегодня прыгнуть?». Я удивился, как будто он мои мысли прочел – те, в воздухе. «Конечно», – сказал я. «Давай, бегом!».
И, действительно, через полчаса я уже совершил второй прыжок. Совершил я его уже осмысленно, с чувством, с толком, с расстановкой, задержался на секунду в дверях, посмотрел на выпускающего, тот хлопнул меня по плечу, сказал: «Пошел». Я оттолкнулся правой ногой и вновь испытал то же самое необыкновенное счастье и радость от второго в моей жизни прыжка.

В расположении роты мы все не могли успокоиться и, наверное, не было человека в роте, который бы не выслушал мой рассказ о первых двух прыжках. Самое главное – я не подвел своих: я не подвел Костика, роту, я не подвел Воздушно-десантные войска, я не подвел мудрого военкома города Пушкина.