6
| Умирать не страшно | ||||
 |
15.12 14:05 |  |
3222 | |
| Катерина Гордеева | ||||
| В моем телефоне остались четыре неотвеченные смски: «Катя, а есть ли возможность найти какую-то сиделку? Я быстро слабею и сегодня уже совсем не могу подняться сам», «Мне очень больно, никто ничего не делает, я совсем уже никакой, всем пофиг», «Помогите, пожалуйста, больно». И «Юрий скончался сегодня ночью в реанимации. Простите, я не успела», - уже с другого номера. Юрию Паршуткину было 32 года. Я не была с ним знакома. Я никогда даже его не видела. Он появился в моей жизни двумя фотографиями десть дней тому назад. Их, я думаю, многие видели в интернете. На первой – молодой парень весело смотрит в камеру, все хорошо, все, скажем так, - обычно. На второй – Юра худой, желтый и страшный.  Потом по электронной почте пришли выписки из чрезвычайно короткой истории Юриной болезни. В финале этой истории было написано: рак головки поджелудочной железы. Я не врач. У меня нет медицинского образования. И мы не будем сейчас обсуждать, отчего история его болезни казалась такой стремительной и страшной. Можно также не обсуждать, отчего так силен страх людей перед медициной и неверие в нее, удивительным образом разбавленные фантастической безграмотностью и неуважением к собственному здоровью. Первым симптомом Юриного рака стал перелом позвоночника. На обследовании выяснится, что это не просто перелом, а метастазы. Юриному раку уже много дней и месяцев. Около трех лет. А Юре, напомню, всего 32. В выписке, подводящей под Юриной жизнью черту, доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой общей хирургии Новосибирского Государственного Медицинского Университета Сергей Григорьевич Штофин пишет: “Больной не курабилен. Показано симптоматическое лечение на дому или в хосписе”. Знает ли при этом профессор Штофин, что в Новосибирске, городе с населением около полутора миллиона человек, нет ни одного муниципального хосписа, ни одного хосписа с лицензией на хранение наркотических обезболивающих средств? Думаю, знает. Юра – не знал. Я – не знала. Знал ли профессор, что Юрина мама не может ухаживать за сыном по состоянию собственного здоровья? Думаю, ему было все равно. Понимал ли профессор, что выводя “не курабилен, рекомендовано симптоматическое лечение на дому или в хосписе”, он обрекает Юру на муки? Трудно сказать. Профессор ведь не Дон Кихот, он – часть системы, он работает по законам, принятым в этой системе. Согласно этим законам, профессор не может лечить инкурабельного больного. Он должен его выписать, даже зная, как тяжело пациенту будет реализовать свое право на безболезненную и достойную смерть. Вот цитата из закрытого врачебного форума. Неравнодушные доктора обсуждают вопросы с обезболиванием в нашей стране. “Сам работаю в поликлинике и перевод онкологического пациента на наркотический анальгетик - это нечто непередаваемое. Если для онколога это только лишь написание бумажки с указанием, что такому-то пациенту показаны наркотические анальгетики, то для меня весь процесс оформления этих препаратов ритуал почище чайной церемонии. Сначала я почерком едва различимым под лупой должен заполнить рецепт размером с спичечных коробка, где при этом необходимо оч. аккуратно вписать тонны информации, затем заполнить кучу бумаг, потом ответственный работник поликлиники идет в специальное помещение находящееся под сигнализацией и, исполнив там ритуальный танец на входе, этот работник заполняет несколько журналов опять же с ритуальными танцами возвращается ко мне назад с этим рецептом, после чего родственник пациента должен в ограниченный период времени обратиться в указанную мною аптеку и получить там лекарство. В результате отнимается непонятно зачем около ЧАСА моего рабочего времени, родственники теряют и того больше и так с достаточной регулярностью и это наименее болезненный вариант если препарат таблетированный. Если же инъекционный, то, как говорят, просто "тушите свет"....” Понятно, что Юрин случай был “тушите свет”. Но Юра был активным пользователем социальных сетей. И у него оказалось много друзей по всей стране. Много друзей в Москве. И да, очень важно, в четверг 29 ноября Юре еще не было больно. А многие, беспокоящиеся о нем люди, все еще надеялись: он выкарабкается. В соцсетях и на работе, через звонки, письма и странички в фейсбуке и лайвджорнале собирались деньги на возможное спасение. Никто не знал, как спасать, но все были готовы помочь. Ценой нечеловеческих усилий и личного авторитета доктору Елене Малышевой в пятницу 30-го ноября удается положить Юру Паршуткина в 12-ю муниципальную клиническую больницу, в хирургическое отделение. Это – все, что можно сделать. Остальные медицинские учреждения города наотрез отказываются иметь в выходные дело с инкурабильным онкологическим больным. В пятницу вечером у Юры сломался компьютер. А в субботу – кончились силы. Ему стало больно. Тогда я впервые заговорила с ним о хосписе. Какое-то время он колебался. Потом – быстро согласился. Боль становилась сильнее страха. В интернете отыскиваются сразу несколько хосписов. Первый Новосибирский Хоспис выглядит внушительно. Даже заповеди хосписа, придуманные основателем и первым главным врачом Первого Московского Хосписа Верой Миллионщиковой есть на главной странице. Правда, из них куда-то улетучился пункт о том, что помощь в хосписе должна быть бесплатной. “Потому что за смерть, как и за роды, нельзя брать денег”, - поясняла всегда Вера Васильевна. Но в Новосибирске многое иначе. Ок. Мы найдем деньги, было бы обезболивание. У Новосибирского Хосписа три телефона. Всю субботу, всю ночь субботы и все воскресенье все три телефона молчат. Я отыскиваю муниципальное учреждение Дом Милосердия. Всю субботу, всю ночь субботы, утро воскресенья телефоны молчат. Ближе к вечеру трубку берет охранник. С трудом уговариваю его позвать дежурную сестру (врачей нет). “Чего вы сюда звоните вообще? Сейчас выходной. Звоните в понедельник после обеда, когда начальство будет” – “Понимаете, человек, о котором я хочу с вами поговорить, очень плохо себя чувствует. И я совершенно не уверена на счет понедельника, хотелось бы понять, у вас есть возможность обезболивания больных?” – “А я тут причем?” – “Вы же медсестра?” – “Девушка, я простая медсестра и мне все равно”, -- отвечает медсестра Дома Милосердия и с размахом кладет трубку. Позже выяснится, что Дом Милосердия относится и вовсе к соцзащите. Что там нет ни обезболивания, ни свободных мест. Мне потом много чего еще расскажут про этот Дом милосердия. Но писать об этом нельзя: своими глазами я не видела. С Юриного телефона сильно реже, но еще идут смски. Ему больно. Страшно. Рядом с ним никого из близких. Вроде бы в больницу выехала мама, но понять что-то трудно. Непонятно, где его друзья, почему никто не может починить и привезти ему компьютер, посидеть рядом. Им так страшно, что он смертельно болен? Ему так страшно кого-то позвать? Я звоню знакомым, знакомым знакомых, знакомым тех, кто может иметь знакомых, чтобы просто удостовериться в том, что в полуторамиллионом городе действительно нет хосписа. В отчаянии я даже позвонила в отделение, где лежал Юра. Я спросила дежурную: “Чем вы его обезболиваете?” – “Что есть” – “Этого достаточно?” – “Откуда я знаю? Мы делаем то, что можем. Мы больше ничего не можем и это не к нам вопросы”. А потом она помолчала и сказала: “Я вообще не понимаю, зачем вы так стараетесь продлить его жизнь? Это же одни сплошные страдания”. Я как-то пробормотала: “Извините”. Сил спорить – не было. Тем более, что в каком-то смысле она была права. Если жизнь такая, как сейчас Юрина, то умирать – не страшно. В середине дня в воскресенье я звоню уже вообще всем. Что-то ведь можно сделать, чтобы ему было полегче? Через знакомых знакомых Татьяны Лазаревой находим в Новосибирске женщину по имени Алла. У нее выездная коммерческая служба помощи паллиативным больным. По телефону нельзя многое обсуждать, но Алла вызывается помочь, на рассвете в понедельник она приедет к Юре, привезет сиделку, попробует, чем сможет, помочь. Я говорю с другими врачами других больниц Новосибирска. Они все повторяют одно и то же: “Как ужасно, что сейчас выходные”. И молчат. Я понимаю, о чем они: обезболивающие расписаны, врач уходит домой. Средний и младший медперсонал не может принять решение об обезболивании. Сейф с морфием, если он есть в отделении, закрыт. Дать команду открыть может только завотделением или главный врач. А у них выходной. Они же – тоже люди. За использованием наркотических обезболивающих пуще всех следит Госнаркоконтроль. В отличие от врачей, его представители не слышат как кричат от боли больные (и не только онкологические) люди. И никогда не бывали в шкуре медсестер, которые все видят, но ничего сделать не могут. Одна доктор из Новосибирска рассказывала, как работая в реанимации (а реанимация имеет больше полномочий использовать наркотические обезболивающие, по сравнению с обыкновенными отделениями), она шла на преступление, узнав, что в отделении кто-то мучается от боли. Обезболивающее выписывали на какого-то из пациентов реанимации, шприц передавали доктору обыкновенного отделения под честное слово, потом пустой шприц – возвращали в реанимацию. “Вообще-то”, - добавляет доктор, - “Каждый из нас мог потом сесть. За что?” В ночь на понедельник от Юры перестали приходить сообщения. Приехавшая в 7 утра в больницу Алла написала, что несколько часов назад в отделении реанимации 12-й больницы Юры ушел. Я не хочу даже пытаться себе представить, как это было. И никак не могу перестать пытаться себе это представить. И мне больно. На днях, отмечая свой первый год в эфире, телеканал 24DOC устроил предпремьерный показ фильма «Я дышу» о последних месяцах и днях жизни молодого парня по имени Нил Платт. Нил молод, ему около тридцати. У него есть жена и маленький сын. А еще у него есть БАС (боковой амиотрофический склероз) – тяжелая генетическая болезнь, физически убивающая пациента в довольно сжатые сроки. Болезнь Нила на сегодняшний день не имеет никакого лечения. Жизнь пациента может быть на какое-то время продлена с помощью аппарата искусственной вентиляции легких, правильного ухода и любви близких. Все это в жизни Нила есть: любящая и заботливая жена, ребенок, почти до последних минут жизни сидящий у неподвижного папы на коленях, настоящие бесстрашные друзья, не просто навещающие Нила, ночующие с ним на приставной раскладушке, распивающие, как прежде, пиво (только теперь Нил пьет через соломинку), болтающие о новостях. В финале фильма Нил умер. Так логично устроена жизнь. Так нелогично и отвратительно устроена любая смертельная болезнь, уносящая жизни молодых. Смерть Нила была светлой. В кругу самых дорогих людей, рядом с держащей за руку женой. Без боли, грязи и унижения. Зал кинотеатра «Художественный» плакал. Смерть – это всегда больно. Плакали и Вера Кричевская, и Вера Оболонкина, создатели телеканала 24DOC. Они очень отважные женщины, решившиеся показать фильм о смерти в день рождения канала. Об этом многие, кстати, говорили: тяжелый фильм, как же они решились вот так отважно показать его благополучным людям российской столицы. Я слышала даже, многие побаивались идти на этот показ: там ведь про смерть… А потом плакали. А я злилась. Хотя, если честно, мне тоже хотелось плакать. Но не о Ниле, чья смерть была, безусловно, нелогичной и неправильной, но спокойной и светлой. А о Юре, про чью смерть я все это время пытаюсь не думать, не представлять, но не получается. Юрина смерть была страшной: он был один, он ни на что не надеялся, ему было больно. |
||||
| Обсудить в блоге автора | ||||
