Мои байки все такие, с ориентальным колоритом – я ведь из востоковедов.
         Расскажу парочку, которые мне поведали заслуживающие доверия очевидцы.
         Одно время я работал вместе с замечательным арабистом Владимиром Соломоновичем Сегалем, воспитавшим не одно поколение мгимошников. Он переводил на встречах высшего уровня, а для работы с обычными делегациями выпускал аспирантов – но сам при этом находился неподалеку, чтоб в случае чего придти на помощь.
         Однажды на какой-то советско-иракский прием, где ученики Сегаля переводили, а сам он прохаживался да прислушивался, прибыл маршал Буденный.
         Надо сказать, что во время Первой мировой войны, еще вахмистром, Буденный воевал в Междуречье и с тех пор считался в Ираке большим героем. (Потому он, надо полагать, и приехал на прием). Было Семен Михалычу в это время под девяносто.

         Увидев прославленного маршала, иракцы сгрудились вокруг него, стали говорить всякие торжественные слова. Маршал слушал, приложив руку к уху; аспирант пыхтел-переводил; Сегаль стоял  позади, контролировал.
         Вдруг один из  арабов,  расчувствовавшись, воскликнул: «Господин маршал, позвольте вас поцеловать!»  А переводчик как воды в рот набрал – то ли оробел, то ли не понял. Тогда Сегаль просунулся между иракцев и отчетливо, назидательно говорит (переводчику): «Гос-по-дин мар-шал, поз-воль-те вас по-це-ловать. Ясно?»
         Довольный, что всё расслышал, Буденный разгладил усы, крякнул, взял маленького Владимира Соломоновича за виски, прижал к своей орденоносной груди и трижды облобызал могучим конармейским поцелуем.

     Многие, я думаю, с таким поцеловались бы

         А вот еще одна история, печальная.
         Один мой соученик переводил переговоры товарища Скачкова, многолетнего начальника комитета по внешнеэкономическим связям, с премьер-министром Турции. И тот в какой-то момент вежливо поинтересовался, как дела у госпожи Насриддиновой (была такая важная  советская тётя, незадолго до этого посетившая с визитом Анкару). Переводчик  не понял, что такое «Насриддин-ова». Вернее понял  неправильно, поскольку по-турецки «ова» значит «равнина», «долина» (тем более речь шла о чем-то хлопковом). Говорит: «Его превосходительство интересуется, как дела в долине Насреддина». Скачков бодро, без малейших колебаний отрапортовал: «Очень хорошо. Собрали отличный урожай». Ну, а про дальнейшее мой знакомец рассказывал уже неохотно. Кажется, ему пришлось сменить место работы.

Тов. Насриддинова, с которой собрали хороший урожай
(рядом с Никитой Сергеевичем)

         Слушая этот горестный рассказ, я, помню, бессердечно хохотал. Не знал, что моя переводческая карьера оборвется еще более катастрофическим манером. А в ту пору, лет до двадцати пяти, она меня очень недурно подкармливала. За синхрон платили рублей, что ли, по двадцать в день (немаленькие деньги), и кроме того у японских делегаций была милая традиция во время переговоров дарить советским друзьям сувениры. Мне как переводчику всё доставались диктофоны или фотоаппараты-«мыльницы». В тотально-дефицитную эпоху за эту чепуху в комиссионном магазине выдавали мою двух-трехмесячную зарплату. Переводил я бойко, поэтому приглашали меня часто. Брежневский застой был ко мне, обормоту, ласков.
         Но однажды всё закончилось.
         Я переводил на встрече нашего и японского министров. Точнее, на банкете.
         Длинный стол. Справа – наши, слева – японцы. На торце - один я, между двумя торчащими флажками и двумя превосходительствами. Сознаю ответственность, стараюсь изо всех сил.
         Наш министр встает произносить тост. Я тоже вскакиваю. В руке полный бокал шампанского, которое я пить не собираюсь, но «впустую» переводить тосты не положено. Японский министр сидит, опершись подбородком на кулак, внимательно меня слушает. Тост трудный – какая-то белиберда про успех грядущего сотрудничества по разработке континентального шельфа Сахалина. От сосредоточенности я покачнулся – и шампанское из бокала пролилось. Почти всё. Точнехонько в рукав японскому превосходительству.
         Это еще не самое ужасное.
         Самое ужасное началось, когда я увидел, как министр сосредоточенно трясет рукой, а на скатерть из манжета всё льется, льется, льется шампанское. Советское. Игристое. Полусладкое. Главное, очень уж сановный был японец, и на лице у него было такое несказанное изумление... Не иначе от стресса, разобрал меня неостановимый хохот. Извиняюсь и прыскаю, извиняюсь и давлюсь, а потом даже не извиняюсь – просто регочу без удержу, потому что терять уже нечего. На меня с каменными лицами смотрят две делегации и ждут, пока я закончу веселиться.
         Вот вспомнил – и тридцать с лишним лет спустя опять покраснел от стыда. Но и захихикал.
         Больше меня переводить не приглашали. Пришлось переквалифицироваться с устного перевода на письменный. И вся моя планида пошла в другую сторону.