6
| Как сдавали Москву Наполеону | ||||
 |
15.09 23:57 |  |
3411 | |
| irissann | ||||
Получив приказ Кутузова почтить древнюю столицу видом сражения под стенами её, командир арьергарда генерал Милорадович, рассвирепел и отказался давать сражение. Через парламентариев он договорился о встрече с маршалом Иоахимом Мюратом и заключил с ним временное перемирие, во время которого русская армия могла бы беспрепятственно проследовать через Москву, недвусмысленно намекнув маршалу, что в противном случае его отряд будет драться за каждый дом и улицу и оставит французам Москву в руинах...
Это перемирие устраивало и противника, так как и Мюрат, и Наполеон полагали, что это первый сигнал к мирным переговорам, которых так добивался французский император. Да и жертвовать своими силами, изрядно потрёпанными в Бородинском сражении, тоже никому не хотелось.
В русских войсках же после сообщения о решении в Филях, царило уныние. Офицеры и солдаты, запутавшиеся в постоянно меняющихся заявлениях фельдмаршала, недоумевали и не хотели верить: Я помню, когда адъютант мой Линдель привез приказ о сдаче Москвы, все умы пришли в волнение: большая часть плакала, многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после поносного отступления, или лучше, уступления Москвы. Мой генерал Бороздин решительно почел приказ сей изменническим и не трогался с места до тех пор, пока не приехал на смену его генерал Дохтуров. (C.И. Маевский Мой век, или история генерала Маевского)
Что уж тогда говорить о Фёдоре Ростопчине, генерал-губернаторе Москвы, которого Кутузов сбивал с толку и водил за нос своими противоречивыми декларациями: Настоящий мой предмет есть спасение Москвы; Не решен еще вопрос: потерять ли армию, или потерять Москву? По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России; Небезызвестно каждому из начальников, что армия российская должна иметь решительное сражение под стенами Москвы (последнее сказано 12 сентября) Так что приходится только посочувствовать этому малосимпатичному человеку.
Утром 13 сентября граф Ростопчин совершил бессмысленный и жестокий поступок. В 10 часов утра он вышел из своего дома на Большой Лубянке к огромной толпе, собравшейся, чтобы узнать у самого главнокомандующего, на самом ли деле будет сдана Москва. Чтобы отвлечь её внимание и направить страсти собравшихся в другое русло, Ростопчин приказал привести арестованного купеческого сына Верещагина, которого он самолично обвинил в предательстве, вменив ему в вину перевод старых наполеоновских листков Письма Наполеона к Прусскому Королю и Речи, произнесенной Наполеоном к князьям Рейнского союза в Дрездене. Из этого генерал-губернатор раздул дело вселенского масштаба, представив Верещагина уже как злостного составителя прокламаций.
Ростопчин стал кричать, что Верещагин – единственный из москвичей, предавший Отечество, и приказал двум драгунским унтер-офицерам зарубить его саблями. Когда Верещагин упал, толпа довершила расправу...
Конечно, не все москвичи ждали приказа об отступлении, когда за пару недель до этого начался перевод различных государственных учереждений, канцелярий, казённого имущества во Владимир, Нижний Новгород и другие города, более дальновидные и состоятельные граждани стали потихоньку покидать первопрестольную. Тем не менее масса народа ещё оставалась, среди них большое количество больных и раненых (по разным данным более 20 000 человек), эвакуированных с предшествующих сражений в Москву. Кроме этого, постепенно подтягивались те раненые, которым удалось-таки уйти с Бородинского поля и из-под Можайска.
Были, конечно, добрые души, такие, как раненый при Бородино командир 2-й cводной гренадерской дивизии граф Михаил Семёнович Воронцов (ага, именно тот самый полумилорд-полуневежда..., но есть надежда..., ославленный позже "нашим всё" на века), который приказал оставить барахло и богатства нескольких поколений своей семьи, погружённое на подводы, и отдать их для эвакуации раненых; им было вывезено в имение во Владимирской губернии порядка 450 человек - генералов, офицеров, денщиков и солдат. А потом в Андреевском Михаил Семёнович организовал госпиталь, где лечились на его содержании эти раненые до полного выздоровления.
Но другим так не повезло. По свидетельству французского штабного генерала Жана-Жака-Жермена Пеле-Клозо 14 сентября Кутузов приказал Милорадовичу доставить французам записку за подписью дежурного генерала П. Кайсарова и адресованную начальнику Главного штаба французской армии Луи-Александру Бертье: Раненые, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск. Чем это человеколюбие обернулось в сожжённой Москве догадаться не трудно.
Душу мою раздирал стон раненых, оставляемых во власти неприятеля. ... С негодованием смотрели на это войска Как уже говорила, организацию прохода войск через Москву Кутузов поручил Барклаю-де-Толли, который написал Ростопчину: Армии выступают сего числа ночью двумя колоннами, из коих одна пойдет через Калужскую заставу, а другая пойдет через Смоленскую... Прошу вас приказать принять все нужные меры для сохранения покоя и тишины как со стороны оставшихся жителей, так и для предупреждения злоупотребления войск, расставляя по всем улицам полицейские команды. Для армии же необходимо иметь сколь можно большее число проводников, которым все большие и проселочные дороги были бы известны.
Ростопчин выполнил приказ, и дисциплина при проходе войск через Москву была строжайшей. Барклай провел в седле восемнадцать часов и выехал из Москвы с последним отрядом в 9 часов вечера. Москвичи, поначалу приветливо и восторженно встречавшие русскую армию, затем поняли, что она просто следует через Москву, растерянно молчали, глядя на уходящее войско. Солдаты чувствовали себя неловко, были угрюмы, не разговаривали, некоторые даже плакали. Кутузов, ещё не предполагая силу недовольства москвичей против него, сначала поехал через город верхом, но потом пересел в карету и попросил своего адъютанта князя А.Б. Голицына проводить его из Москвы так, чтоб сколько можно ни с кем не встретились.
Вместе с армией выехал из Москвы и Ростопчин. Как генерал-губернатор Москвы он считал своим долгом быть при армии, пока она будет находиться в пределах Московской губернии.
Вcлед за армией или вместе с нею двинулись через московские заставы тысячи телег и экипажей, а также десятки тысяч горожан, покидавших город пешком. Эта гигантская полноводная река, состоящая из стариков, мужиков, баб, разряженных барышень, матерей с грудными младецами на руках и малолетними детьми, карет, телег и повозок, гружённых добром, домашним скарбом и всевозможной домашней живностью, хлынула враз по всем площадям, улицам и переулкам. Это уже был не ход армии, а перемещение целых народов с одного конца света на другой (C.И. Маевский Мой век, или история генерала Маевского)
Неожиданно в батальонах, последними покидавших город, заиграла музыка...
- Какая каналья велела вам, чтобы играла музыка? - закричал генерал Михаил Андреевич Милорадович командиру гарнизона генерал-лейтенанту Брозину. - По уставу Петра Великого, когда гарнизон оставляет крепость, то играет музыка, - ответил Брозин. - А где написано в уставе Петра Великого о сдаче Москвы? - рявкнул Милорадович, приказав прекратить музыку... И уже вечером 14 сентября солдаты и офицеры отступающей русской армии увидели на горизонте всполохи московского пожара… |
||||
| Обсудить в блоге автора | ||||
