6
| Про молоко | ||||
 |
13.03 11:12 |  |
1800 | |
| eilin-o-connor | ||||
| Я уже рассказывала эту историю. Но все равно расскажу, потому что она из меня никак не выветривается. Меня нужно, знаете, как ковер повесить на перекладину и лупить мухобойкой, пока шерстинки не взъерошатся. Была зима девяносто первого или второго года. Перестройка, талоны, мама -- учитель, папа -- переводчик. Из профессии родителей следует, что еды было мало. По субботам в наш район приезжали две цистерны. Рано-рано утром останавливались на холме возле универсама. Это был единственный шанс запастись на неделю молоком. И люди выстраивались с бидонами в две длинных очереди. Количество молока в одни руки было ограничено. Кажется, двухлитровым бидончиком. И его, конечно, не хватало на всех желающих. То есть занимать очередь следовало как можно раньше. У меня в субботу были уроки. Но мама с папой работали, и поэтому я пропускала школу. Мы с моим младшим братом, Мишкой, брали два бидончика и отправлялись за молоком. Две очереди были видны издалека. Черные, почти неподвижные. Я их очень боялась. Они змеились по склону холма, разбивались у цистерн. За ними очередь превращалась в людей, в отдельных индивидуумов. Потому что у них было молоко. А те, у кого молока еще не было, слеплялись в комковатую массу из пуховиков и шуб. Стояли очень плотно, не знаю, почему. То ли грелись, то ли боялись, что кто-нибудь пролезет без очереди. Хотя на это мог пойти только самоубийца вроде Жан-Батиста Гренуя. Разорвали бы на месте, забили бидонами. Мы с Мишкой вставали в разные очереди. Нам нужно было четыре литра. Пусть тот, у кого двое детей, любящих молоко, выпивают за неделю меньше двух, бросит в меня камень. Я все равно увернусь, закроюсь бидоном. Четыре литра молока на семью из четырех человек и веселой собаки -- это нормально (собаке доставались пенки). И в семь утра, зимой, на продуваемом всеми ветрами холме мы стояли минут тридцать, чтобы купить молоко. Вокруг щурились сонные дома, летел снег из темноты, и в тишине только подошвы шуршали, когда ползла очередь. Самое главное было -- молчать. Не дать понять, что мы брат и сестра. Мне было легче, а Мишка, бедный, страдал. И вот однажды мимо очередей промчался какой-то мужик в распахнутой куртке, орущий во весь голос что-то невнятное. Обычный сумасшедший, каких много. Но Мишка испугался и закричал: "Аленка!" Я повернулась, успокоила его лицом: мол, все в порядке, псих уже убежал. Но люди вокруг поняли, что мы вместе. И нас из этих очередей вытолкали. Молча, пихая в спины. У меня упал бидон, кто-то поднял его и вложил мне в варежку. Кажется, одна из тех женщин, что оттесняли меня. Самая сердобольная. А потом вся эта людская масса сомкнулась, и попасть обратно не было никакой возможности. Кто-то сказал: "Идите, идите отсюда". Я могу понять этого человека, потому что молока не хватало на всех, а мы стояли перед ним. И мы пошли домой. Мишка плелся за мной и ревел, потому что чувствовал себя виноватым. Мы вернулись раньше обычного, мама была еще дома, и пришлось признаться, почему мы без молока. С тех пор нас за ним ни разу не отправляли. До конца зимы мы дотянули на безмолочной диете, и никому из нас это не повредило. А овсянка на воде вообще вкуснее, я всегда это говорила. Но до сих пор у меня иногда случаются слуховые галлюцинации, и я никак не могу от них избавиться. Летом, когда идешь по тропинке в лесу -- звук шагов моего давно умершего пса, который все бежит и бежит у меня за спиной. Зимой, раз в несколько лет, если угораздит рано утром выйти из дома и оказаться в одиночестве на заснеженной дороге под фонарями -- Мишкин плач и тихое позвякивание крышки пустого бидона. |
||||
| Обсудить в блоге автора | ||||
