Двадцать лет назад я хотел стать ученым. Историком и искусствоведом. Я изучал ренессансные праздники — балы, парады и турниры во Флоренции в эпоху самого ее расцвета. Не знаю, почему именно их: вероятно, слишком непреодолимым для меня было обаяние Михаила Михайловича Бахтина, его удивительной книжки про Франсуа Рабле и карнавал. Вероятно, я хотел написать продолжение, сам себе не отдавая в этом отчета.

Вскоре, впрочем, выяснилось, что для роли бахтинского продолжателя мне не хватает ни головы, ни задницы: я не был достаточно усидчив, чтобы всерьез работать в архивах, и не был достаточно образован, чтобы выдвинуть хотя бы даже и частную научную гипотезу, способную выдержать хотя бы даже и благожелательную критику коллег. К тому же я все никак не мог абстрагироваться от злободневности, меня всерьез занимали политические мотивы во фресках Беноццо Гоццоли, в картинах Боттичелли и Леонардо, в стихах Алигьери и Полициано. Меня всерьез тянуло разбираться в тонкостях флорентийской пятнадцатого века политической борьбы, хотя вот уже пятьсот лет, как нету ни гвельфов, ни гибеллинов, ни «шляп», ни «беретов», ни академиков, ни плакс… Одним словом, ученый из меня был никудышный.

Однако же целый год во флорентийских архивах я просидел довольно честно, прерывая ученые штудии исключительно ради веселых гулянок. Но гулянки ведь нельзя считать проявлением недостаточного усердия. Наоборот, мне кажется, я вел себя как образцовый бурш: днем штудировал, ночами пил. Здоровья хватало. Во Флоренции полно частных ночных клубов. Всякий рассчитанный на ночных гуляк бар ради оптимизации налогов называется здесь частным клубом, не имеет вывески и раздает посетителям клубные карточки. Я бродил ночами из клуба в клуб, и сведения о ренессансных праздниках, добытые мною днем в архивах, облекались для меня в гранитную плоть города. Я шел по тем самым улицам, где тянулся полтысячелетия назад ежегодный Парад цехов. Я шагал по площади Санта-Кроче, где имел место турнир Лоренцо и Джулиано Медичи, после которого Джулиано был убит заговорщиками Пацци. Я брел по узенькой улочке, на которой лавочник Мазо (как следует из его безграмотного дневника) видал голых мальчишек с крылышками, каковых мальчишек Анджело Полициано называет ангелами в своих «Стансах для турнира». Чем больше я читал и чем больше бродил по следам прочитанного, тем отчетливее шествия и праздники представлялись мне действом магическим. Тем нагляднее становилось, что цеховые повозки, например, следуют за солнцеворотом, каждый год как бы запуская солнцеворот наново. А Лоренцо и Джулиано, будучи, в сущности, ростовщиками, затевают турнир и ведут себя как рыцари, чтобы магическим образом стать рыцарями. Я убеждался, что все эти многочисленные шествия по улицам города не символически даже изображают, чем хотел бы стать участвующий в шествии народ, а магически превращают участников шествия в то, чем они хотят стать, как ревнивая женщина пронзает иголкой сердце тряпичной куклы, имея в виду соперницу, чье сердце ревнивица хотела бы пронзить… Мне все яснее становилось, что массовые шествия суть не что иное, как колдовство…

…но тут срок моей флорентийской стажировки кончился. Я вернулся в Москву. История флорентийских праздников никому здесь была не нужна. Однако же привычка воспринимать массовые шествия как своего рода коллективное колдовство долго не отпускала меня. Я вдруг задумался, что в магическом смысле могут означать наш военный парад 9 мая, и наши демонстрации на Красной площади 1 мая и 7 ноября. Я подумал: куда в магическом смысле идут все эти толпы мимо Мавзолея, мимо Покровского собора и на ту сторону реки? Какие вообще в колдовском мире массовых шествий бывают реки? Какие, кроме Ахеронта? Никаких!

Парады на Красной площади вдруг совершенно отчетливо представились мне колдовским ритуалом, который можно описать формулой «народ идет на смерть». Поклоняясь бессмертному мертвецу, мимо закрытой церкви, на ту сторону грязного Стикса. Бывало ведь, что после парада на Красной площади, перейдя Стикс, то бишь Москву-реку, манифестанты действительно шли на смерть в самом прямом смысле этого слова — например, в 1941 году оборонять Москву и погибнуть, погибнуть почти всем, кто шел тогда по площади. И каждый год, каждый год на протяжении почитай всего прошлого века народ наш магически шел на смерть, и надо ли удивляться, что реально умалялся, таял, превращаясь из 10% в 2% населения Земли.

И вы уже, наверное, догадываетесь, куда я клоню. Вы уже, наверное, догадываетесь, какое свойство шествия по Якиманке на Болотную впечатлило меня больше всего в связи с вышеизложенным. Направление! 4 февраля люди шли в направлении обратном направлению обычных наших парадов и шествий — не на смерть, не в Царство мертвых, а из Царства мертвых вон. И, в отличие от коммунистов, которые и прежде пробовали ходить подобным маршрутом, участники шествия 4 февраля смеялись, как смеялся Гильгамеш, покидая Царство мертвых, каковой смех есть непременный залог успеха. В сущности, шествие 4 февраля — это была первая последовательная попытка нашего народа воскреснуть магическим образом.

Только вот замерзший наш Ахеронт так и остался покамест не преодолен.