25 лет назад там было очень мало домов, да и те, что были, утопали в бесконечном песке, уходящем прямо в воду. Мы искали там стеклянные шарики – это были наши детские деньги. За ними надо было охотиться – и все знали, как. Заманчивое место Редуха – край земли, где автобусы водятся редко, но зато есть буддистский «вид на воду, успокаивающий нервы». 

Я приезжала на каникулы из красивого и цветущего Грозного. И особенно любимыми были тогда два точки на карте – призрачная граница между ДАССР и ЧИАССР (изгибистый мост, кафе «Встреча») и этот бесконечный песок Редукторного поселка: если стоять лицом к воде, то, кажется, что ты на гаррисоновой планете Пирр. Или бредешь, сжимая в руке теплые кругляши, по опасной планете Саракш – прямо к морю. Там мы не купались – Каспий не был местом для купания, в те времена ценилось море Черное – оно было теплое, простое и без затей. Это же море было морем для себя. Для внутреннего пользования. Вода начала времен – если смотреть бесконечно, то пропустишь пару миллиардов лет эволюции. 

Пара миллиардов лет пролетели за четверть века – бетон серых застроек замуровал тайники с отходами производства завода «Стекловолокно» и похоронил «вид на воду»; не осталось ни одного из двух городов детства, а кафе «Встреча» сметено огнем: удобная точка для обстрела двух сторон, не более. К морю не подобраться совсем – предприимчивые граждане с мандатами депутатов и удостоверениями солидных госработников полностью переписали его на свое имя, оставив прочим иным маленький грязный кусочек городского пляжа.  

Но море внутри – осталось. Счастливое детство крепко прилипло к нему спасательным кругом – ведь почти нет дней, когда не хотелось бы затолкать его в самый дальний чердак памяти: почти ежедневно дети народа моего идут против остального человечества. Об одних говорят по телевизору, ужасаясь количеству жертв в метро, другие становятся героями Рутьюба, просто выплеснув остатки кока- колы в лица незнакомых девушек в Макдональдсе. По гамбургскому счету – разницы никакой, и ко мне это тоже имеет отношение.

 Но, послушай, говорят мне, это нелепо! Это как требовать извинений с жителей Армении за то, что великий император Фридрих Барбаросса утонул в речке Селиф на армянской территории или заставить венгров каяться за походы Аттилы на Византию.  Нелепо, да.

Но у каждого внутри – свое море. В моем – все то, что считается родиной. Наряду со многим другим – жуткий махачкалинский ветер, «рыпкоповский» (что это за «рыпкоп» такой – не знаю до сих пор) хлеб и глубинная абсолютная уверенность в том, что есть такое понятие – назовем его «дагестанство», которое роднит тебя вот с этим морем, с этим ветром, с этой горой. 

И поэтому я напрягаюсь, когда меня спрашивают – откуда я. Отвечаю и не могу удержаться, чтобы не просканировать лицо собеседника – мне важно убедить человека в своей нормальности, обычности, и это, конечно, тоже нелепо. Но кто виноват в том, что первые ассоциации со словом «Дагестан» у людей сторонних вполне определенные? 

Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши, учит нас английский поэт Джон Донн. Жестокость, хамство, невоспитанность любого дагестанца не просто умаляют меня и перекрывают кислород моим детям (учителя, соученики, да и будущие работодатели тоже читают новости и пользуются метро).   

Они пачкают то, что есть у всякого человека и что по определению должно оставаться прозрачным. Они уничтожают море внутри.